Быть может Станислав Васильевич Родионов Рябинин Петельников Леденцов #8 Остросюжетные психологические повести посвящены любви, любви сложной и неожиданной, ставящей перед героями неординарные нравственные проблемы. Все повести объединены одним героем — следователем прокуратуры Рябининым. Станислав Родионов БЫТЬ МОЖЕТ Он хотел вызвать лифт, но вспомнил о почтовом ящике — Вера в него заглядывала редко. Две газеты да тонкий журнал. Струйка воды скатилась со шляпы, и он поспешно свернул почту в трубочку и сунул в карман плаща. В передней пахло кофе и ещё чем-то, тоже вкусным, только более сытным. На кухне жужжала электрическая мясорубка. Или миксер. И доносился торопливый топоток. Глеб медленно расстегнул плащ, вдруг почувствовал лёгкое раздражение к дурацкой мясорубке, из-за которой Вера не слышала его прихода. Он громко захлопнул дверь. Мясорубка сразу умолкла, и топоток из кухни ринулся в переднюю. — Устал? — удивлённо пропела Вера, вцепляясь в борта пиджака. — Разумеется, — вздохнул он и мягко снял её руки, пахнувшие кофе. — Замёрз? — опять удивилась она. После пяти лёг жизни Глеба перестала занимать её манера спрашивать так, словно она всему изумлялась. — Чуть-чуть. Он отдал ей портфель, разделся, вымыл руки и прошёл на кухню. Хотелось есть, потому что столовские обеды Глеб не любил и на работе пил только кофе. Стол был накрыт, как говорят в ресторанах, на одну персону. — А ты? — спросил он. — Не хочется. Вот кофейку выпью. — Смотри, совсем отощаешь. Вера улыбнулась и теперь схватила его за плечи, встала на цыпочки и потянулась вверх, к подбородку, к лицу: — А ты худых не любишь? — Люблю-люблю, — ответил он, косясь на стол. Вера перехватила его взгляд и сразу же очутилась у плиты; не прошла, а очутилась, потому что маленькие расстояния она как-то пролетала, чуть касаясь пола носками тапочек. Глеб тяжело сел и только сейчас увидел, что посредине стола в белой вазочке стоят бледно-розовые астры — длинные и голоногие, как девчонки-подростки. Где-то он видел такие же, скорее всего, на лотках у метро. — Как цветики? — Она опять перехватила его взгляд. — Десять копеек штучка? — Глебушка, да это же я вырастила. Вот где он их видел — на балконе. Там они голоного качались в ящике, бескровные, как незрелая мякоть арбуза. Весёлый пар вырвался из поставленной тарелки. Глеб вдохнул его и нетерпеливо положил горчицы. Пельмени были крупными, скользкими, сочными, как помидоры. Он ел их, хмурясь от бьющего в нос колкого духа — переложил горчицы. Вера сидела перед ним, пила маленькими глотками кофе и задумчиво смотрела на астры, иногда неопределённо и чуть заметно улыбаясь — видно, кофе был горячий, и она растягивала губы, задерживая его во рту. Когда только успела налепить пельменей, ведь не магазинные же… — Сама намолола? — Глеб кивнул на тарелку и уточнил: — Сама фарш намолотила? Теперь Вера улыбнулась ясно. — Я спрашиваю, сама их нашпиговала? — Начальник сектора, без пяти минут кандидат наук, а не можешь грамотно спросить, сама ли я готовила пельмени. Тебя бы, Глебушка, к моим ученикам. — Угу, к третьеклашкам, — добродушно согласился он, наколол пельменину и добавил: — Язык со временем отомрёт. — Как же будем говорить? Или не будем? — Формулами, Веруша, формулами. Она помолчала, улыбнулась цветам и негромко спросила: — Любовь тоже будет в формулах? — А почему бы и нет? Всё подчинено математике. — Он решил, что она обиделась — недвижно смотрела на астры. Хотя причины вроде бы нет. Не из-за математики же. — Это, Веруша, наука. — А по-моему, это серость. — Что — серость? — не понял он. — Сводить всё к математике. — Почему же? — Человек-то сложней. Чтобы понять, ум нужен. А у кого ума нет, тот всё хочет осилить при помощи математики. Легче и проще. Ничего смешного Вера не сказала, но он рассмеялся, стуча вилкой по краю фаянсовой тарелки. Смешной была ситуация — она вроде бы его учила. — Эх, училка ты моя поучилка… Глеб протянул руку и широкой ладонью потрепал её по короткому пучку волос, наспех сколотому на затылке. Она поймала руку, прижалась к ней щекой и закрыла глаза. Он ждал, медленно дожёвывая. В тарелке осталась ещё одна пельменина — самая крупная, прибережённая напоследок. Второй, свободной рукой Глеб поддел её вилкой и осторожно положил в рот. Вера сразу открыла глаза, словно он задел её этой пельмениной. Глеб убрал руку и весело сообщил: — Теперь можно и кофейку. Теперь пар был другим, пряным, экзотичным. Он сделал глоток, ему вдруг стало чего-то не хватать. Сахару вроде бы достаточно. Температура нормальная, обжигающая. С печеньем он не любил. И всё-таки чего-то к кофе не хватало. Ну конечно. Глеб встал и быстро сходил в переднюю за корреспонденцией — Вера даже ничего не успела спросить. Он раскатал бумажную трубку. Пролежав весь день в ящике, газета уже не пахла типографской краской. — Что-то упало, — заметила Вера. Глеб нагнулся и поднял конверт. «Вере Михайловне Кутовой». — Тебе, — он протянул письмо. — Господи, от кого это?… Глеб отпил кофе, забегав глазами по журнальным столбцам. Пить кофе — это просто пить кофе. Читать журнал — это просто читать журнал. Но кофе вместе с журналом доставляли особое удовольствие. Кажется, подобное явление в химии называется синергизмом, когда два сами по себе ничего не значащие компонента давали вдруг сильный эффект. Чашка опустела. Он звонко поставил её на блюдце и, не бросая взглядом строчек, попросил: — Ещё одну. Вера не ответила. И не шевелилась, словно её и не было рядом. Глеб оторвался от журнала и глянул на жену… Она растерянно смотрела в листок. Разорванный конверт лежал рядом, краснея аляповатой розой. — Что? — спросил Глеб. Вера опять не ответила. — Что случилось? — настойчиво повторил он. — Ничего не пойму… Глеб протянул руку и торопливо взял листок. Крупный, чёткий почерк, синие чернила авторучки, мелованная финская бумага… Он стал читать. «Прекрасная моя незнакомка! Впрочем, почему незнакомка? Я проследил, где вы живёте и где работаете. Знаю Ваше имя — Вера. Мне достаточно. Я каждый день вижу Вас на улице, иногда иду за Вами, иногда описываю круг, чтобы встретить Вас ещё раз. Я понимаю — это старомодно. Теперь знакомятся на танцах, на работе, ну, в крайнем случае, в общественном транспорте. Я же хочу познакомиться заочно, точнее, начать с заочного знакомства. Имею на это право, потому что уже два месяца смотрю на Ваши лёгкие ножки и вижу Ваш озабоченный носик. Как сказали бы раньше — обожествляю. Пока не знаю, есть ли у Вас семья, замужем ли Вы… Да это и не важно. Мне не хочется употреблять затёртое слово «любовь», да ещё «с первого взгляда но то чувство, которое есть во мне, настолько серьёзно и сильно, что я смело говорю — ничто меня не остановит. Ни Ваше замужество, ни Ваша пугливость. О себе. Я — средний человек. Всё среднее: рост, зарплата, квартира, возраст. Только одно у меня не укладывается в средние рамки — чувство к Вам. Когда вижу Вашу вспархивающую походку или слышу смех, то едва сдерживаюсь, чтобы не подойти. Но когда-нибудь подойду». Глеб рассмеялся и бросил листок на конверт. — Кто-то надумал подшутить. Он глянул на Веру. Та сидела с красными ушами, рассматривая крупные буквы. — И кому это нужно? — негромко удивилась она. — Скорее всего, из твоей школы. — Мужчин у нас нет, а женщины все пожилые, серьёзные. — Слова-то какие-то дурацкие… «Обожествляет». Как освежает или овеществляет. Писал бы — обожает. — Смысл разный. Обожать и обожествлять. — Типичный розыгрыш, — небрежно бросил он и уткнулся в статью о космосе, пытаясь вникнуть в цифры с многочисленными нулями, пока не понял, что перебирает в уме приятелей, способных на подобные шутки. Таких вроде бы не нашлось. Да ведь в чужую душу не влезешь. Он опустил журнал и опять взял письмо — этот почерк видел впервые. Ну, конечно, обратного адреса на конверте нет. — А, выбросить. — Она скомкала листок вместе с конвертом. Глеб успел перехватить её руку. Он разгладил письмо, вложил в конверт и спрятал в кармане пиджака. — Зачем? — удивилась она. — На память. Вдруг где увижу этот почерк. — Глеб помолчал и добавил: — Кстати, он тебя хорошо разглядел. Вспархивающая походка, лёгкие ножки, озабоченный носик… Вера пожала плечами, рассматривая стол. Он хотел о чём-то спросить, но забыл, удивлённый этим сосредоточенным рассматриванием синих полосок на скатерти. Неужели переживает этот пустяк? — Как понять — лёгкие ножки? Он что, взвешивал их? — хихикнул Глеб. Она вскинула голову, прищурившись, словно он засветился ярким неоном. Или сморщилась так от его слов… — Ну-ну, пошутил. Глеб встал и подошёл к окну. Дождь всё лил. Пожалуй, не лил, а теперь просто оседал водой на стёкла и дома, потому что капли стали мелкими и почти невидимыми. Ветер крутил эту морось по двору, как в громадной мокрой яме. — Ты просил кофе? — вспомнила Вера. — Спасибо, уже не хочу. Он потрогал конверт, словно проверяя, в кармане ли тот. «Каждое своё письмо мне хочется начать словами: «Прекрасная моя»… Пусть это выспренно, пусть это похоже на банальное «жду ответа, как соловей лета», но Вы действительно прекрасная, и действительно моя. У Вас очень строгое имя. Оно похоже на пароль. К Вам никак не идут всякие там Веруши и Верунчики. Вчера видел, как Вы шли и ели мороженое. Эскимо на палочке. Значит, любите его, коли едите в такую, промозглую погоду. Лично я мороженое не люблю, но тут случилась такая невероятная штука: Вы уже скрылись, а мне вдруг захотелось мороженого, да так захотелось, что хоть беги к лотошнице. И не просто мороженого, а такого же эскимо, как было у Вас. Впрочем, вся невероятность даже не в этом… Просыпаюсь сегодня, и чего бы Вы думали я хочу? Мороженого. Уверен, что полюбил его на всю жизнь. И уверен, что наступит такое время, когда мы с Вами пойдём в мороженицу и закажем по двести граммов орехового с сиропом. Почему это по двести граммов — килограммовый торт закажем! Вот так теперь и живу. Днями думаю о Вас, и поэтому радость у меня — целыми днями. А уж если Вас увижу, то слово «радость» и не подходит. Тут на меня такое накатывает, что того гляди окончательно одурею. Квартала два иду сзади, как шпик. Вдруг, думаю, обернётся. Ведь покраснею так, что от жара растопится подо мной асфальт и я провалюсь под землю, или что там под городским асфальтом, — коммуникации? Написал так, а зря: теперь будете идти и оглядываться. Не дай бог узнаете, вернее, опознаете, если только возможно опознать человека по стилю его письма. Впрочем, почему это «не дай бог»? Наоборот, дай бог, чтобы опознали! А там — будь что будет. Заметить-то меня легко: когда иду за Вами, то похож на мелкого жулика, стянувшего бутылку пива. Не стой на дворе двадцатый век да будь асфальт почище, я бы написал: «Целую землю, по которой ты ступаешь». Рябинину попалась одна из тех старушек, которые искренне хотят помочь следствию, и чем сильнее это желание, тем больше они путают. Она смотрела на него всепонимающим взглядом, как смотрит безъязычный иностранец, и терпеливо отвечала вроде бы на его вопросы, но больше отвечая на свои мысли и свои бог весть какие ассоциации. В дверь заглянула — уже второй раз — помощник прокурора по общему надзору Базалова. Видимо, ей что-то было нужно, но прервать допрос не решалась. — Где он находился? — Находился, там и находился. — Где «там»? — На дорози. — А вы где были? — А я пошла в чащобу за лесной лыкой. Рябинин согласно кивнул, хотя смутно представлял, что это за «лесная лыка», — пока логика в показаниях была. Базалова опять приоткрыла дверь, секунду постояла и ушла. — Дальше что? — устало спросил он, видимо, уже в пятый раз. — Глядь, столб на меня идёт… — Какой столб? — Да этот Петька-то. Ну прямо столб. — Вы десять минут назад сказали, что его не знаете и никогда не видели. А теперь называете Петькой. — Петьку-то не знаю? — удивилась она. — Да он из простых лягушек… — Каких лягушек? — Да из наших, из деревенских. — Значит, односельчанин? — обрадовался он наконец-то появившейся ясности. — Из нашей, а то из какой же, — подтвердила старушка, заглянула в свой паспорт, разглядывая себя молодую, пятидесятилетнюю, и тихо добавила: — А может, столб-то был и не Петька… Рябинин сдался: если он даже просидит с ней ещё два часа и получит какие-то связные показания, то в суде они рассыплются, потому что ни у каких судей не хватит терпения на вторичное получение этой информации. Старушка ушла. И тут же появилась Базалова, словно ждала её ухода за дверью. — Что случилось? — спросил Рябинин. — Пятёрку или десятку? У Базаловой было трое детей, поэтому она частенько занимала деньги на какие-нибудь колготки или пинетки, обнаруженные в окрестных магазинах. — Да нет. Она улыбнулась полными губами. От хорошего здоровья, а может, от тех же самых магазинов, по которым приходилось бегать каждую свободную минутку, плотный румянец лежал на щеках и не уступал цвету подкрашенных губ. На этот румянец он не обратил бы и внимания, но утром во время бритья вдруг как-то отчётливо увидел свою бледную вялую кожу, не тронутую ни румянцем, ни загаром. Ещё не был в отпуске, а уже осень, последний её моросящий кусок. Интересно, что вреднее для здоровья: иметь троих детей или заниматься следствием? — Интересно, что вреднее для здоровья: иметь троих детей или заниматься следствием? — Моему здоровью от детей одна польза, — не задумываясь, ответила Базалова. — Только хлопот много… — На следствии хлопот тоже много, а пользы здоровью нет. — Серёжа, я к тебе за советом… — Что-нибудь по выпуску недоброкачественной продукции? — Нет, ко мне соседи обратились… Соседи обращались и к Рябинину. Чаще всего по жилищным делам, иногда по семейным и реже по уголовным. В последнее время раза три приходили с одним раздражающим вопросом — на каком основании в городе много собак. Вечерами лают. — На моей лестнице живёт симпатичная пара. Он вроде бы учёный, а она преподаватель в младших классах. Детей нет. Молодые ещё люди. И вот в последнее время стали ей приходить анонимные письма. Не знают, что и делать… — Письма о чём? — О любви. — И прекрасно. Лишь бы не о ненависти. — Мужу-то каково? Неизвестный тип шлёт фривольные послания и чего-то домогается… Базалова полезла в свою объёмистую пузатую сумку, похожую на поросёнка, и достала пачку писем: — Вот, уже шесть прислал. Рябинин смотрел на длинненькие расцвеченные конверты и аккуратные буквы — всё правильно, любовные письма и должны быть красивыми. — Муж ко мне приходил. Говорит, такое ощущение, будто в квартиру забрался вор. — Сочувствую, — заметил Рябинин, посматривая на календарь: через пятнадцать минут должен прийти очередной свидетель. — Что же им делать? — Пусть заявят в милицию. Письма лежали на столе, и она их не брала — сосредоточенно смотрела на яркие конверты. — Они боятся огласки. Милиция начнёт проверять знакомых, на работе… — Как же иначе? — Серёжа, — неуверенно начала Базалова, — а ведь я обещала. — Чего обещала? — Что ты поможешь. — В каком смысле? — удивился Рябинин. — Разберёшься, ну и найдёшь этого писаку. — Возбудить уголовное дело? — Да нет, в частном порядке, что ли… — Не могу, — отрезал Рябинин, цепляясь взглядом за календарь. — Во-первых, нет времени. Во-вторых, тут нужна оперативная работа. Да я и не Шерлок Холмс. Полные губы Базаловой тревожно округлились. Румянец вдруг стал утекать со щёк, оставив на них светлые пятна. — Не могу, — повторил Рябинин мягче. — Не хочешь, — теперь отрезала Базалова, но тут же вздохнула: — А ведь я им обещала. Семья может развалиться. — Ну как ты эту помощь представляешь? — Серёжа, не мне тебя учить. Поговори с ними, письма посмотри, кое-что разузнай… Разузнать кое-что было не в его характере — он мог либо делать, либо не делать. Письма сиротливо лежали на краю стола. Они уже не принадлежали тому, кто их написал. Они не принадлежали и тому, кто их получил, — получатель эти конверты не принял. Письма были ничьи. Теперь Базалова искала человека, который бы ими заинтересовался. — Серёжа, людям помочь хочется… И кажется, нашла. — Ладно, — буркнул он. — Посмотрю. — Спасибо, — сразу успокоилась Базалова, застёгивая сумку и уплотняя её на коленях: дело сделала, и теперь её мысль, видимо, уже ринулась по своему обычному, хозяйственному руслу. — Но ничего не обещаю, — предупредил он, зло хватая письма. Видимо, злился на них, потому что злиться на Базалову не мог — она лишь просила. И не мог злиться на себя, чтобы окончательно не осознать ненужность этих конвертов, когда все дни и часы забиты до минут. — Им приходить? — спросила Базалова, поднимаясь. — Нет, я понюхаю письма, встану на четвереньки и побегу по следу. «Чёрный день, сегодня для меня чёрный день… Я узнал (неважно, как), что Вы замужем. Значит, тот высокий парень, с которым Вы однажды шли, — Ваш муж. Мне бы догадаться об этом раньше… Да уж слишком он был рассеян и вроде бы шёл сам по себе. Какая в жизни нелепость, даже глупость какая-то: он идёт с Вами, а рассеян. Я поедаю Вас глазами и вздрагиваю от движения Вашего взгляда, а не могу идти рядом… Нет, мне нужно остановиться, потому что ругать мужа — не лучший способ понравиться женщине. Я не буду его чернить и хвалить не буду. Он для меня не существует. Нет его для меня. И не верю, что Вы любите этого солидного парня, который так спокойно вышагивал рядом. Вы не можете любить никого. Так и хочется сказать: никого, кроме меня. Простите за это самодовольство, но всё меряю собой — я-то не могу любить другую. Вот, значит, как… У Вас есть муж. А Вы так похожи на восемнадцатилетнюю, ждущую своего принца. Что ж: принц есть. Но Вы не дождались. А тот человек, который живёт у Вас в квартире, не принц. Он — муж». Глеб начал делать зарядку. Обычно на неё уходило минут десять, но сегодня была суббота. Он лениво выжимал гантели, тянул резиновый пояс и шумно дышал, пытаясь набирать воздух в три приёма, как учат йоги. — Можно завтракать, — сообщила Вера. Но он ещё выполнил три упражнения, сидя на полу. В ванной тоже не торопился — душ бежал долго, окропляя тело мелкими струйками. Потом брился. И на одевание ушло время — не на брюки и рубашку, а смотрел в зеркало на своё розовое блестящее лицо. — Ну и копуша, — заметила Вера, всё это время мелькая где-то за его спиной. — Я готов, — невнятно произнёс он, отходя от зеркала. Он был готов. В квартире пахло кофе и его любимым салатом из свежих огурцов. Механическим шагом, каким обычно хаживал по выходным дням, Глеб вышел из ванной; так же автоматически взял ключи и уже дотронулся до дверной ручки… И понял, чем у него тайно испорчено это субботнее утро и почему он тянул с зарядкой и умыванием. Почтовый ящик. Нужно было идти к почтовому ящику за газетой, без которой завтрак не в завтрак. Но лучше завтракать без газеты, чем… Глеб положил ключи и пошёл на кухню. — А за газетой? — спросила она. Он надеялся, что Вера промолчит. Уж ей бы стоило промолчать — в конце концов письма строчили ей, чёрт возьми, а не ему. Но она не промолчала. Тогда помолчит он. — А за газетой? — повторила Вера певуче, особенно в конце это «то-ой»: когда её не понимали, она тянула буквы ещё удивленнее. — Подождёт. Они начали есть. За столом его раздражение прошло. Кофе окончательно вернул его к норме, и она это сразу заметила, прервав молчание: — Сегодня уходишь? Имелся в виду Ращупкин, сослуживец, к которому Глеб ходил по субботам играть в шахматы, говорить о политике и выпить бутылку-другую пива. Когда-то к нему ходила и она, устраивалась в уголочке и тихонько полистывала журналы — Ращупкин был холостяком. Однажды Вера не пошла, да так больше и не ходила. — Нет. — А почему? — удивилась она. — Надоело, — ответил он вроде бы чётко, но вторая половина слова пропала, утонув в поднесённом ко рту кофе. — А что будешь делать? — Давай что-нибудь придумаем… — Давай, — окончательно удивилась жена. Глеб поставил чашку, сделав вид, что придумывает. Она ждала: уж как-то повелось у них с первого дня, что всё придумывает и обдумывает он. Но ждала Вера активно, шевеля под столом ногами, поправляя волосы и не спуская с него глаз. А он не спускал глаз с пустой, ещё тёплой чашки, на которую упало горизонтальное осеннее солнце» — чашка молочно засветилась, попрозрачнела, удивив его тонкостью и крепостью фарфора, который поддавался лучам и не поддавался кипящему кофе. — Между прочим, через неделю годовщина, — сказал Глеб, стараясь и сообщить это между прочим. — Какая? — попыталась удивиться Вера. Интересно: когда она не хотела удивляться — тогда удивлялась, а вот нарочно захотела — и не вышло. — Пятилетие брака. — Hy-y-у, — опять неудачно удивилась она. — Только не брака, а нашей общей жизни. — Мы же в этот день расписались… — Не люблю слово «брак». Какое-то грубое. Я вообще не люблю коротких слов. Они колкие, резкие, зычные. Крик, бой, кол, страх… Сравни: любовь, цветы, нежность… — Но есть и хлеб, сон, дочь… — И что ты предлагаешь? — оборвала она разговор о словах. — Предлагаю торжественно отметить. — Как? — Её чёрные глаза блеснули; видно, солнце их задело, как и фарфоровую чашку. — Надо подумать, — сказал он и тут же вроде бы начал думать о том, что уже давно придумал. — Давай… — начала было она. — Нет, — перебил Глеб. — Мы проведём этот день так, как провели его пять лет назад. — Да ведь я же и хотела это предложить, — пропела она фразу, как одно слово. — Ну? — усомнился Глеб такой синхронности. — Как хорошо, — помолчав, тихо сказала Вера. — Мы ведь ни разу не отмечали этот день… Глеб поднялся: разговор сворачивал на сентиментальный путь, которого он почему-то боялся, не зная, что в таких случаях мужчина должен делать и говорить. — Пойду за газетой. — Давай я схожу, — предложила она. Глеб усмехнулся, оценив её порыв: беспокоилась за его настроение и хотела принять удар на себя — вытащить это дурацкое письмо, если оно в ящике. Или порвать в клочья, хотя он запретил это делать, проверяя почту три раза на день. Пока муж спускался за газетой, Вера стояла посреди кухни. Нужно было собрать грязную посуду и вымыть; посуды-то всего ничего. Но она ждала его возвращения, словно имелась какая-то связь между этими чашками и тем настроением, с которым вернётся Глеб. Дверь тихо хлопнула. Вера шмыгнула в переднюю и спросила чуть не шёпотом, как спрашивают врача о состоянии лежащего в соседней комнате больного: — Есть? — Есть! — громко бросил он это короткое слово и понял окончательно, что не видать ему покоя ни в выходные, ни в будни, пока узкий цветастый конверт будет появляться в почтовом ящике. «Я похолодел от догадки, что мои письма могут попадать в руки мужа и не попадать в Ваши. Да вряд ли — Вы раньше приходите из школы. Допускаю мысль, что Вы их показываете мужу. Меня это не трогает, лишь бы Вы их получали и прочитывали, а там хоть кому показывайте. Вчера видел Вас в скверике. (Случайно, ну конечно же, случайно.) Я сидел на скамейке, нога на ногу, и Вы прошли в полуметре от моих ботинок. Пожалуй, впервые были так близко. Даже уловил духи, теперь знаю их — «Быть может». И ещё раз восхитился Вашим вкусом, безупречным, как и Ваши духи. Я успел рассмотреть сумочку — видел такие на выставке: парижская сумочка ручной работы из кожи ящерицы. Такие же туфли, в тон, графитного цвета, из той же кожи. Дурак я высшей марки — ведь эту сумочку и туфли Вам мог подарить только муж. Знакомые таких подарков не дарят. Истинный я дурак: радуюсь Вашему вкусу, когда он, возможно, и не Ваш, а мужнин. Дальше не могу писать. Как вспомню о нём, об этом человеке, который бог весть по какому праву находится рядом с Вами…» Рябинин остановился у парикмахерской, размышляя об относительности всего сущего. Даже земной вес — уж, кажется, что постояннее земного шарика, — оказывается, непостоянен. Вот следственный портфель, который сейчас оттягивает руку. А вчера, когда Рябинин шёл на дежурство, не оттягивал. За ночь портфель потяжелел, хотя в нём не прибавилось ни одной бумажки. Даже убавилось. Правда, за эту ночь Рябинин трижды выезжал на место происшествия и спал часа два, если только можно назвать сном предутреннюю дрёму на потёртом колком диване. Вот портфель и потяжелел. Даже войти в парикмахерскую не было сил. А ведь он любил это время, эти полтора-два часа после сдачи дежурства, когда можно расслабиться и ехать домой, по-стариковски, бессильно усевшись в автобусе; потом принять душ на вялое, вроде бы безмускульное тело; поесть, но не обед, а так, что попадётся; лечь с газетой на диван и, пробежав глазами заголовки, провалиться в спокойный домашний сон. Он испытывал удовольствие от этого измученного состояния — заслужил его нелёгким трудом, и кончился он, слава богу, этот труд: впереди целый день отдыха… Но впереди не было дня отдыха по его собственной глупости — вызвал женщину, не заглянув в календарь, где на сегодняшнем числе стоял жирный карандашный крест. Поэтому нужно бриться и плестись в прокуратуру. Он вошёл в парикмахерскую. Потом дремал, залепленный пеной. Потом тащился в прокуратуру, цепляясь портфелем за прохожих. Потом сидел за своим столом и бессмысленно тёр ладонями выбритые щёки… Сон прошёл мгновенно, стоило приоткрыться двери. Рябинин удивился — ведь не допрос, а так, разговор. Худенькая молодая женщина села перед ним и вроде бы пропала между столом и стулом, как провалилась в щель. Таких до пенсии зовут «девушками». Не лицо, а личико. Тёмные волосы собраны в неказистый пучок. Узкие, чуть подкрашенные губы. И ресницы подчернены. Но косметика ей не шла, как-то существуя краской сама по себе. Женщина имела мужа. Теперь появился вздыхатель. Рябинин смотрел на неё и думал, чем же она их взяла, этих двух мужчин, — не чёрными ли огромными глазами, для которых это лицо казалось маловатым. Хотя влюбляются в красивых, а любят обыкновенных. — Всё пишет? — зачем-то спросил Рябинин, хотя только вчера Базалова принесла ещё четыре письма. Видимо, ему не хватало её голоса, без которого не складывался образ. — Пишет, — пропела она — не пропела, но так протянула слово, что ему захотелось опять услышать её голос. — Всё про любовь? — Про неё, — певуче удивилась она. — Ну и хорошо, — брякнул Рябинин. — Конечно, хорошо, — неожиданно согласилась женщина. — Как это «хорошо»? — теперь удивился он, себе же противореча. — Анонимки ведь бывают грязные, пошлые. А мои всё-таки о любви, о чувствах. — Они вам нравятся? — Сентиментальщина. — Она даже расширила глаза, подтверждая, какая это жуткая сентиментальщина. — А почему? — Что «почему»? — Почему сентиментальщина-то? — Такой уж у него стиль… — Я хотел спросить, почему сентиментальщина — плохо. Сколько ей? Лет двадцать семь — двадцать восемь. Учительница младших классов. Но как она жёстко произнесла это длинное мягкое слово. Заклеймила того рыцаря. — Сентиментальность всегда фальшива. — Ну-у, — не поверил Рябинин. — Разве нет сентиментальности искренней? Она подумала, рассматривая его, следователя, который почему-то спрашивал не о том, о чём должен бы спрашивать. — Вернее, сентиментальность — это когда утрачена мера. — Мера чего? — Чувств. — А сколько их надо? Она засмеялась, вцепившись пальцами в пучок на затылке, — иначе бы рассыпался. — Да я сама сентиментальная. Могу и заплакать. Её глаза блеснули, мгновенно покрывшись микронной плёнкой влаги, подтверждая последние слова. Рябинин внимательно смотрел, не понимая внезапного перехода от смеха к слезам. Впрочем, не было никакого перехода: был смех, потом был стекольный блеск глаз. — Можете заплакать… от чего? — У человека всегда есть в запасе то, от чего можно поплакать. — О! — вздохнул Рябинин. Слишком умно для её возраста. Да и не только умно — такая мысль могла прийти лишь в страдающую душу. А страдают ли в двадцать восемь-то?… Не просто ли печалятся? — От чего же страдаете вы? — Да хотя бы от этих писем, — опять запела она, уже смеясь. — Вернее, страдаю оттого, что страдает Глеб. — А почему он страдает? — Неужели не понимаете? Рябинин понимал. Да Рябинин бы не уснул, получай его жена любовные письма. Он не понимал другого — почему бы не уснул, получай она эти письма: ведь ничего бы не случилось оттого, что в почтовый ящик опускались бы конверты с излияниями незнакомого человека. — Кого-нибудь подозреваете? — Не-е-ет, — очень уж длинно пропела она, и Рябинин понял, за что могли её любить мужчины — за голос, в котором слились, как речки в реку, материнский жар, томная женственность и девичья прелесть. Лично он, Рябинин, если бы в неё влюбился, то полюбил бы только за этот неразъёмный голос. — Стиль писем ничего вам не говорит? — А что он должен говорить? — Всё говорит обо всём, — неопределённо заметил Рябинин, чтобы не вдаваться в подробности. — Есть у вас знакомые мужчины по школе, институту, работе… и просто так? — Разумеется. — Сколько их примерно? Считая и тех, с кем давно раззнакомились. — Ну, человек пятнадцать… — Почерк никому из них не принадлежит? — Нет, — решительно ответила она, коротко обрубив слово, да и слово-то само по себе короткое, если его не тянуть. Рябинину показалось, что это слово его загипнотизировало, отключив от допроса, от этой женщины, от своего кабинета… Мозг засыпал — Рябинин чувствовал, что засыпает. Что-то даже мелькнуло в этом цепенеющем мозгу… Уж не сновидение ли? Или прошлое пригрезилось? Степь и дороги. Их экспедиционный грузовик, пыльный, как слон. И шофёр Максимыч, отменный водитель и горький пьяница, которого некем было заменить. Он вёл машину, ничего не соображая и держась за руль, чтобы не упасть на педали, и хорошо вёл, аккуратно притормаживая на колдобинах. Но стоило ему выйти из кабины, как Максимыч оседал на землю и моментально начинал храпеть. Никакой сон не мог сморить Рябинина во время допроса. Почему же сейчас он отключился и осел на стуле, как Максимыч на земле? Разве допрос кончился? Или мелькнула догадка? Но одной догадки мало. Хотя бы из вежливости нужно ещё поговорить… — Спасибо. — Рябинин зевнул. — Я его поймаю. «У человека есть одна изумительная способность, которая делает его всесильным, — способность мечтать. Я могу оказаться в Сахаре, в Антарктиде, на Марсе… Но я там не оказываюсь. Я вообще не перемещаюсь по планете и космосу, потому что делаю другое — я перемещаю Вас. К себе в квартиру. И вот когда Вы оказываетесь здесь, рядом, у меня начинается фантастический пир, а скорее, пир фантазии. Вот мы с Вами сидим на диване, под жарким торшером, и вдвоём читаем одну книгу. Я читаю, а Вы слушаете. Нет, Вы читаете, а я слушаю Ваш голос. И стихи слушаю, мы читаем стихи. Блока или детские. Я люблю детские стихи, про Муху-цокотуху или про какого-нибудь Бармалея. А вот мы с Вами сидим на балконе. Точнее, Вы сидите в зарослях цветов, которых на двух квадратных метрах я вырастил видимо-невидимо. Я не знаю, какие цветы Вы любите. Уверен, что любите все, всякие, даже самые чахлые и сморщенные, вроде чертополоха или мать-и-мачехи. А когда придёт зима и мой балкон занесёт сугробом (на нём помещается ровно один сугроб), то я буду ежедневно приносить Вам букет живых цветов. Найду. Найду! Буду приходить с улицы, с мороза, и Вы будете осторожно, даже робко, брать цветы в свои маленькие тёплые руки и отогревать их своим дыханием. По выходным дням мы будем что-нибудь делать руками. Например, я буду переплетать книгу или резать по дереву. Вы будете вязать или раскрашивать ёлочную игрушку. Хорошо сидеть рядом с Вами и делать приятную работу. А по вечерам мы будем пить чай… За окном холодный ветер, за стеной ревёт телевизор, над головой танцуют, а у нас — тишина. Горит мягкая, уютная лампа. Вы разливаете чай, от которого аромат по всей квартире. Именно чай, а не кофе, не какао, не компот. У нас с Вами так уютно и так хорошо, моё счастье так ощутимо, что я даже боюсь… Чего я, интересно, боюсь? Что оно пропадёт? Так ведь его и нет. У человека имеется чудесная способность, которая делает его всесильным, — способность мечтать. Но у человека есть способность и просыпаться». Глеб прошёл меж столов и кульманов, здороваясь с сотрудниками: с мужчинами за руку, с женщинами — улыбкой. В конце большой комнаты ему как начальнику сектора был отгорожен закуток, именуемый кабинетом. Он положил портфель на стол, стянул плащ, тяжко опустился в кресло и подумал, что сейчас утро, начало рабочего дня, а он устал — теперь уставал вечерами. И где же? Дома. Глеб вытащил из портфеля узкий рулон миллиметровки и раскатал его на столе, придавив углы четырьмя медными грузиками. Вчера сидел за полночь, выпил пять чашек кофе, не давая спать Вере. Но эскиз не получился: нет конструктивного решения, да и грязно, словно карандашом водил пьяный. Видимо, кончилась для него домашняя работа, которую он любил за тишину, за уют, за тот же кофе, за продуктивность, когда карандаш свободно бегает по бумаге, еле поспевая за мыслью. Однажды Глеб даже выступил с полушутливым докладом на тему «Место, время и стимулы творчества», где доказывал, что время творчества — ночь, место творчества — дом, а стимул творчества — кофе, чёрный, натуральный, смолотый женской рукой. Теперь всё кончилось. Осталась уютная квартира, остались ночная тишина и живительный кофе, и карандаш вроде бы ходил по бумаге, но мысль ускользала, куда-то просачивалась, как вода в песок. Нет, он хитрил: творческая мысль не просачивалась и никуда не впитывалась — её вытесняла другая мысль, которую он не мог ни логикой отринуть, ни волей придавить. Да это была и не мысль, а состояние; особое тревожное состояние чего-то ждущего человека. Но чего он мог ждать? Глеб вспомнил, как однажды провёл отпуск в одиночестве на заброшенном хуторе. Он не боялся — в углу под усохшими ликами икон стояло ружьишко. Он не боялся, но какая-то тревога, которая обострила зрение и слух, не покидала его весь месяц. Тогда он слышал за окнами шелест опавших листьев, вороньи стуки на крыше, потрескивание балок и шуршание мышей… Он тоже ничего не ждал и всё-таки каждую минуту был к чему-то готов. Но там были лес и безлюдье. Тут же кипела цивилизация. Так к чему ж он готов здесь? Фанерную дверь, казалось, распахнул ветер. Игорь Ращупкин поймал её, вжал в проём и подсел к столу, беззаботно улыбаясь: — Старик, вторую субботу не заходишь. Работаешь или обабился? — Всего помаленьку, — вяло ответил Глеб. — Не поверю, что Веруша препятствует. — Почему не поверишь? — Что она — влюбилась в тебя? — Всё-таки я муж… — Именно. В мужей не влюбляются. — А в кого же? — глуповато спросил Глеб, стараясь притушить голос, чтобы скрыть интерес. — Во всех остальных мужчин планеты, кроме мужа. Игорь схватил лист бумаги, выдернул из кармана родонитовую шариковую ручку и заскользил ею по блестевшему глянцу. Головка, грудь, ножки… — Вера не из таких, — заметил Глеб. — Не скажи, старик. Нет бесстрастных женщин, а есть женщины, которых ещё не разбередили. Кстати, в твоей Веруше есть изюминка. — Какая изюминка? — Чёрт её знает какая. Есть — и всё. — Ну и что? — А изюминка, старик, дороже красоты. Глеб молчал, задетый мыслью, которая вошла в него ясно и обидно: он, муж, этой изюминки не понимал, не видел её, не мог засечь зрением и слухом и тем более не мог вычислить. Была юность И была страсть. Он любил Веру, поэтому и женился. Потом была свадьба. А потом началась семейная жизнь, тихая и спокойная, как у всех. Вера хорошая и добрая жена. И вот, оказывается, у неё есть тайная изюминка, которую видел его приятель Ращупкин и видел тот писучий идиот, а он, муж, почему-то не видел. — Вот и женился бы на какой-нибудь с изюминкой, — буркнул Глеб. — Ещё не нагулялся. Кстати, слышал? Молодой любитель женщин считается аморальным, бабник средних лет — жизнелюбом, а старый — шалунишкой. Игорь кончил рисовать женщину и размашисто подписался во весь лист: «Сию особу спроектировал Игорь Ращупкин». Он встал — длинный, тонкий, в распахнутом пиджаке, который никогда не застёгивал, чтобы казаться шире. — Старик, я тебе изложу своё кредо. Все убеждены, что брак социально полезен: соблюдается мораль, прирост населения, женатые лучше трудятся и тэ дэ. А я считаю наоборот. Женатик труслив, дрожит за место. Он и за жизнь свою беспокоится, и за здоровье. Женатик — хапуга, якобы ему детей надо кормить. Женатый не способен на подвиг — опять-таки он якобы нужен для деток. А сколько подлостей оправдывается семьёй… — Пора работать, — перебил Глеб. — Иду, старик. Обедать меня прихвати. Игорь исчез за фанерной дверью, которая даже не стукнула. Пора работать. Глеб знал одну мудрую истину, которую ему втолковал ещё отец: успеха добивается тот, кто умеет отличать главное от пустяков. Работа и диссертация — главное. Письма влюблённого идиота — пустяки. Интересно, как это тот влюблённый идиот определяет по запаху духи? И почему Вера душится духами с таким легкомысленным, даже бульварным названием — «Быть может»? Что быть может?… В смысле — всё может быть? Глеб смотрел на оставленный рисунок. Хорош. В своё время Игорь поступал в Академию художеств. Особенно живое лицо… Оно даже показалось ему знакомым. Видимо, лист лежал так, что сбоку лицо походило на Верино. Глеб схватил рисунок: её тонкие губы, её пучок волос на затылке. «Сию особу спроектировал Игорь Ращупкин». Буква «р»… Тихая слабость покатилась от ног по телу, к рукам, добежала до пальцев и стукнула в них ударом сердца — буква «р». Две в слове «спроектировал» и одна в слове «Игорь». Не считая заглавной. Глеб торопливо вытащил анонимное письмо, ещё не отданное следователю, и начал сличать. Буквы «р» похожи, как близнецы: та же неоконченность завитушки, та же сдвоенность палочки внизу… Но ведь он хорошо знал почерк Игоря. Ну да, он знал истинный почерк, но не знал изменённый. Да вот и буквы «щ» одинаковы, хоть накладывай друг на друга. Как почерк ни меняй, каждую букву не изменишь, Веру он нарисовал механически, потому что думал о ней, — как проговорился. Тогда многое понятно. Например, почему он ни с того ни с сего заговорил о Вере. Почему нашёл в ней изюминку. Почему тот влюблённый анонимщик так много знает. Почему Вера перестала ходить к Игорю… Но зачем ему писать эти дурацкие письма? Глеб вытер ладонью влажный лоб и огляделся в своей каморке-кабинете: что сделать, куда бежать и с кем посоветоваться? «Вы любите получать подарки? Так вот я люблю их дарить. Даже малознакомым людям. А Вам бы… Вам бы я дарил подарки каждый день, да-да, каждый божий день — триста шестьдесят пять подарков в год. В високосный — триста шестьдесят шесть. Цветы, прежде всего цветы. Вы любите их, я знаю, видел Вас с букетиком ноготков. Летом я приносил бы Вам по букету, каждый день разные букеты. Летом просто, но я бы носил цветы и зимой: доставал бы в оранжереях, привозил бы с юга и выращивал бы сам. А если бы не смог достать цветов, то пошёл бы в лес и принёс бы душистую еловую ветку с запахом смолы и мороза. Я дарил бы Вам книги. Ничуть не сомневаюсь, что любите их, да и трудно представить человека, не любящего книгу. Отыскивал бы у букинистов поэтические сборники и старину, сентиментальные романы и приключенческие истории… Видите, какая у меня глупая фантазия — ведь не знаю Вашего вкуса. Может быть, приключения Вы терпеть не можете. Приносил бы Вам конфеты, торты, восточные сладости, мороженое… Сам-то я в сладком разбираюсь не очень, и мои любимые конфеты — «Старт» по рубль сорок. Но женщина должна любить сладкое, потому что это подчёркивает её женственность. Девица, курящая сигареты и обожающая селёдку, мне всегда напоминает моего старшину. Я бы дарил Вам духи. Тоже в них не много смыслю, но Ваши любимые «Быть может» хорошо знаю. Эти два слова-быть может — сейчас для меня очень значительны. Человек дышит, а пока он дышит, он надеется. Быть может… Я бы делал своими руками вещи и дарил бы Вам. Я ловко переплетаю книги и, может быть, а вернее, быть может (а что?), написал бы для Вас и о Вас единственную в своей жизни книгу. Каждый человек может написать одну книгу. А писать о Вас я могу бесконечно. И эту книгу я бы сам переплёл в самый лучший переплёт. Представляете: единственный экземпляр в мире книги. Рукописный. Ещё бы я дарил Вам щенят, котят и разных цыплят… Да разве дело в самих подарках? Принимали бы Вы их — вот в чём моё счастье…» Лёгкие дела Рябинин оставлял на конец дня. В четыре часа он вытащил папку с письмами и ссыпал их на стол. Самый простой путь — назначить криминалистическую и почерковедческую экспертизу, хотя она и требовала образцов почерка большого круга подозреваемых лиц. Этот путь для Рябинина был заказан, поскольку уголовное дело не возбуждалось и проводить экспертизу было нельзя. Да он и не хотел. Любая вещь, побывав у человека, рассказывает о своём хозяине: не всем, отрывочно, глухо, но всё-таки рассказывает. Перед Рябининым лежали не бездушные вещи, а живые письма, с чувствами и мыслями, со своим стилем, индивидуальностью и своими описками. Он хотел узнать то, что не могла бы установить никакая экспертиза, — характер человека. Рябинин начал изучать тексты… Видимо, он просидел часа полтора. Или осенью рано смеркается… Сумерки ползли от двери к сейфу, потом к столу. Но за спиной белело окно. На той стороне улицы в запоздалом солнце ещё розовели стены домов. Осень уже легонько тронула крону берёзы, издали походившую на аккуратный стожок, в котором местами желтели поникшие ветки, как гроздья винограда. И асфальт стал другим: замечал ли кто, как меняется осенью асфальт, словно от холода крупнеет его структура… Рябинин повернулся к столу и сложил письма ровной стопочкой. Ему показалось, что он чего-то ищет, бегая по столу взглядом. Ну да — Рябинин улыбнулся — ищет. Непроизвольно искал розовую тесёмочку, чтобы перевязать эти письма и спрятать на чью-то память. Откуда такое желание — обычно письма хранил только самые дорогие и никогда не перевязывал даже ниткой. Он снял телефонную трубку и набрал номер: — Ещё не ушла? — Собираюсь, — ответила Базалова. — Скажи, какими духами ты пользуешься? — Запомни: у каждой приличной женщины свои, только одни духи. — Какие у тебя? — «Торжество». — А что за духи… «Возможно быть»? — «Быть может», — засмеялась Базалова. — Говорят, хорошие. Запаха не знаю. А что? — Просто так. Интересно. — Собрал какие-нибудь факты? — Сразу видно, что говорю не со следователем. Мы собираем не факты, а доказательства. — Ну и есть доказательства? — Доказательства мне нужны только для того, чтобы проверить мою интуицию, — притворно вздохнул Рябинин. — Хвастун, — тоже вздохнула Базалова. — А муж ждёт. — Ждёт? — вдруг удивился он. — Чего ждёт? — Как чего? Когда ты найдёшь этого типа. — Пусть спросит у жены. — Ты… шутишь? — Она его знает, — серьёзно ответил Рябинин. Базалова помолчала, обдумывая неожиданную новость: — Как узнал? — Догадался. — Как? — По-разному, — уклончиво буркнул Рябинин. — Ну, а всё-таки? — Например, ваша Вера сказала, что у неё человек пятнадцать знакомых мужчин, а на мой вопрос, похож ли анонимный почерк на почерк кого-нибудь из этих знакомых, она твёрдо ответила — нет. — Ну и что? — Неужели она помнит почерки всех знакомых? Даже студентов? Базалова опять помолчала. — Ну, это так… интуиция. — Нет, — это логика и опыт. Пока ей не говори. — Почему ж она скрывает? — Значит, есть причины. — Ой, побежала, — спохватилась Базалова. — Пригласи на понедельник мужа, — успел сказать Рябинин. Он убрал письма в стол и вытащил громадную толстую тетрадь в блёкло-синем картонном переплёте, на котором жирными буквами были выдавлены два слова: «Амбарная книга». Он раскрыл её. На первом листе уже его почерком значились тоже два слова: «Мой дневник». Он усмехнулся-твой дневник, твой. Развинтив ручку, Рябинин повис пером над бумагой: что писать? Весь ли день, все ли разговоры и все ли мысли… Дневник был задуман как хроника дня, но каждый вечер он оцепенело замирал над этими широкими листами, не имея сил ни на какую хронику. И дай бог, чтобы за день случился один умный разговор или пришла хорошая мысль. Он вздохнул, поставил дату и написал: «Доказательства мне нужны только для того, чтобы проверить мою интуицию». И добавил слово, сказанное Базаловой: «Хвастун». Базалова, словно услышав свою фамилию, стремительно влетела в кабинет, размахивая сумкой величиной с рюкзак: — Никак не уйти. На, нюхай «Быть может». У Маши Гвоздикиной взяла. Она поднесла к носу Рябинина стройный беленький флакончик с покатыми плечиками, похожий на декольтированную женщину. Тонкий, но не слабый аромат коснулся носа и сразу вошёл в мозг, в сознание чем-то благородным и прекрасным. Рябинин закрыл глаза, глубоко вдохнул, чувствуя, что исчезает прокуренный следственный кабинет и сидит он уже в филармонии или опере, рядом с прекрасными декольтированными женщинами, и всё, всё может быть, а быть может, даже и то, о чём человек боится и мечтать. — Ну и чем пахнут? — нетерпеливо спросила Базалова. — Женщиной. Она хихикнула и ринулась в дверь, долбанув её сумкой-рюкзаком. Видимо, на Рябинина подействовали письма и духи. А может, усталость сказалась. Он думал о женщинах. В них влюбляются. Их любят. Их выбирают в жёны. Ради них совершают умопомрачительные поступки. Вот и теперь Рябинин изучал любовную историю. Женщина должна быть красивой. Должна быть доброй. Неплохо бы умной. Вкус должна иметь. Образование. Хозяйственной должна быть… Рябинин подумал о жене: но самое главное, женщина должна быть милой, милой она должна быть. А на всё остальное — наплевать. «Опять пишу. Вернее, не опять пишу — писать-то я буду всегда, — а вот слишком часто пишу. Не надоесть бы. У меня, как теперь говорят, нет обратной связи. С таким же успехом я мог бы писать Венере Милосской. А что бы Вы сделали, получив моё письмо с обратным адресом? Ответили бы, мужа послали бы или милиция бы ко мне пришла? Вы, наверное, догадались, что человек я одинокий, духовно одинокий. Пишут письма, дневники и книги люди одинокие. Да и любят до беспамятства только одинокие. Почему? Я могу ответить то же самое: потому что они одинокие. Взгляните на классику. Сильно любит Отелло. Почему? Да ведь он чёрный, наверняка ему одиноко среди белых. Любит одинокий Дубровский, порвавший со своим классом и государством. Влюбляется гордый Онегин: да-да, сначала он отверг любовь, когда был моложе и меньше чувствовал одиночество, но с годами оно всё теснее сжимает человека; сжало и его — и влюбился. Как хочет полюбить Гамлет, чтобы спастись от одиночества, да некого. А Демон, дух одиночества, влюблённый в Тамару? А Раскольников? Мне только осталось поставить в этот ряд себя, не столь заметного и сильного, но тоже одинокого человека. Я не плачусь, я делюсь с Вами, а скорее всего, с бумагой, которую, может быть, Вы швырнёте в мусор, не читая. Вы можете спросить: а работа, искусство, друзья, книги, спорт? Есть у меня всё, да только и одиночество есть. Я считаю, что мужчина всегда будет одинок, пока не найдёт родственную душу. Ничто её не заменит. Может быть, Вы сейчас смеётесь: мол, мужчина, а болтает о любви. Среди мужчин ведь принято говорить о бабах, а не о любви. О ней вообще мало говорят и мало думают. И знаете, почему? Да потому, что люди не привыкли ценить то, что ничего не стоит. На любовь не надо тратить деньги, стройматериалы, горючее, запчасти и даже время. Как мы учим беречь хлеб, энергию, металл, копеечку… А чувствиночку? Много бы я мог писать о любви, но мне трудно — нет Вашей ответной реакции. Не слов, нет; мне бы хватило быстрого взгляда, дрогнувшей щеки, движения губ или просто тихого вздоха…» По субботам утренний кофе пил он особенно долго. Спешить было некуда. И не хотелось идти за овощами, доставка которых входила в его обязанность. Он испытывал жгучее неудобство, выбирая свёклу, разгребая морковь или заглядывая в пакет с картошкой: ему казалось, что женщины затаённо улыбаются, когда высокий широкоплечий парень в шляпе и модном плаще вертит вилок капусты, как заморский фрукт. Глеб убеждал себя, что все люди едят овощи и посему покупать их не стыдно; да и как может труд унизить человека, пусть лёгкий и вроде бы женский, а всё-таки труд. Но этой логики не хватало. Встретив знакомого, он розовел и не знал, куда деть сумку, в которой кочан шевелил своими слоновьими ушами. Однажды, неся половину громадной тыквы, встретил начальника соседнего отдела, доктора наук, который во время их разговора не спускал глаз с жёлтой мякоти, над которой упорно жужжали две упитанные осы. А ведь он не смущался, когда покупал в винном магазине дорогой коньяк или шампанское. И даже испытывал лёгкое превосходство перед тем мужичком, который едва наскрёб на бутылку дешёвенького портвейна с металлической пробкой. Он не смущался ходить с портфелем в свой сектор, писать диссертацию и статьи, выступать с докладами… Начиная третью порцию, Глеб вдруг уловил запах, не имеющий никакого отношения к кофе. Он принюхался: центр чашки, сам кофе давал свой обычный восточный аромат. Тогда Глеб повёл носом вдоль золотого ободка, пока не дошёл до ручки — она пахла, городе бы пряной корой. Вернее, пряной корой и гвоздикой. Нет, цветами, но как-то придушенно, словно букет чуть полежал на солнце. — Чем пахнет чашка? Вера метнулась к ней, дёргая носиком и хмурясь. — Прости, это духи. Глеб взял её правую руку и понюхал — тот же томительно-придушенный запах. — Раньше я пил кофе без духов, — попытался улыбнуться он. — Когда раньше? — удивилась Вера, высвобождая руку. Глеб не ответил. Она и не ждала ответа, потому что теперь её муж делил жизнь на два периода, и всё, что было до появления анонимных писем, у него звучало, как «до нашей эры». — С утра душишься? — Я протирала трюмо и покрепче завинтила флакончик. — Эти самые… как их… — «Быть может». — А что, — спросил он, стараясь говорить весело и между прочим, — они действительно твои любимые духи? — Да. — Как же тот тип узнал? — Я ими душусь. — Вера пожала острыми плечиками, отчего её груди на секунду стали заметны. — Пошёл в овощной, — заключил он разговор, встал и прошагал в переднюю. Вера оказалась рядом. Она мелко суетилась, шлёпая тапочками, хотя провожать его вроде бы не требовалось — только если закрыть дверь да протянуть сумку. — Глебчик… — Кто? — Глебчик, говорю. Не нравится? — Очень нравится, — неудачно хохотнул он. — Я открываю в тебе много новенького. «Быть может» спозаранку, опять-таки этот «Глебчик». — И хорошо. — Чего ж хорошего? — Каждый день открывать друг в друге новое. — Ты во мне тоже открываешь? — Открываю, — тотчас сказала она, может быть, давно заготовленный ответ. Глеб полез в сумку, чтобы проверить полиэтиленовые мешочки. Он видел, как Вера их клала, но проверить не мешает, потому что мешочки тоненькие и могут запропаститься. Однажды он брал кислую капусту… — Ну и что открыла? — как можно небрежнее поинтересовался он. — Ревность. Ты, оказывается, ревнив. Глеб усмехнулся. — Отыскала во мне дурь. — Нет, Глебушка, не дурь. Ревность — это беспокойство. Значит, ты беспокоишься. А если беспокоишься, то любишь. — Вера привстала и чмокнула его в щёку. — Теперь иди за кислой капустой. И он пошёл. Ему хватало своего открытия, которое он сделал тогда в кабинетике и которое старался забыть до вызова к следователю, — там скажет. Возможно, это болезненная подозрительность. Быть может… Чёрт возьми! не «быть может», а может быть, он не разбирается в почерках. Видимо, не разбирался и в друзьях. Но следственные органы на то и существуют, чтобы проверять подозрения. Глеб миновал булочную — зайдёт на обратном пути — и свернул за угол к овощному. Он ходил этим путём не первый год, минуя светленький магазинчик, который проплывал перед глазами лишь ярким прямоугольником. Сейчас Глеб замедлил шаг, удивившись простору витрины: в нише-окне бежали сверху вниз стеклянные ступеньки, подсвеченные лампами дневного света, и на этих ступеньках-уступах стояли открытые и приоткрытые коробочки с духами. Духи. Целый магазин духов. Здесь могли быть и её любимые. Глеб тряхнул пустой сумкой и вошёл. Давно не бывал он в таком царстве стекла и коробочек. На два её праздника, день рождения и 8 Марта, обычно дарил вещицы, нужные в хозяйстве. Последний раз была лукорезка, синий пластмассовый цилиндр с поршнем, который кромсал головку с тихим кошачьим урчанием. — Девушка, у вас есть духи?… Глеб вдруг забыл их точное название. — Какие? — С таким неопределённым смыслом… — У всех духов неопределённый смысл, — строго ответила молоденькая продавщица, тускло рассматривая покупателя. — Вернее, они звучат многообещающе. Что-то вроде «Возможно встретимся». — «Восторг»? — Нет, там какой-то намёк… Типа «Авось что-нибудь выйдет». Сонная истома отпустила продавщицу. Её глаза загорелись любопытством, которое вспыхивает от всего нестандартного. — «Элегия»? — перевела она «Авось что-нибудь выйдет» на поэтический язык. — Нет, вроде «Давай попытаемся», — пробубнил он, чувствуя набегающую на щёки краску. И не уйти, потому что покупатели уже обратили на него внимание, прислушиваясь к диалогу. — «Поздравляем маму»? — предположила продавщица. — Да нет, — глухо ответил Глеб и брякнул невесть откуда всплывшее выражение: — Духи… «Со свиданьицем»… Продавщица засмеялась. Кто-то хихикнул сбоку. Глеба сразу осенило: — Вспомнил! «Вроде бы». — Таких тоже нет. — «Ну, погоди», — подсказал тот, который хихикнул сбоку. — «Быть может», — произнёс сзади мужской голос приятным баритоном. — Ах, «Быть может», — обрадовалась продавщица. — Польские духи, давно уже не поступали. Глеб обернулся. За спиной стоял широкоплечий мужчина лет тридцати, крепко сдавив губами незажженную сигарету. Их взгляды встретились. Глеб увидел, что тот как-то про себя улыбнулся, даже не губами, а дрогнувшей сигаретой, повернулся и вышел из магазина. Этот тип знает духи «Быть может». Следил за ним. Недалеко от их дома. Глаза, ухмылка и какая-то наглость в дрогнувшей сигарете… Глеб выскочил на улицу. Широкоплечий спокойно уходил, поблёскивая лысеющей головой в осеннем солнце. Из-за уха сизой лентой выпархивал дымок. Сейчас можно сделать вид, что развязался шнурок — так поступают детективы. Или взять такси и медленно следовать за ним… На перекрёстке мужчина остановился. Глеб догнал его и неожиданно для себя спросил: — Закурить не найдётся? — Вы, кажется, меня преследуете? — улыбнулся широкоплечий совсем не нагло. — Откуда знаете духи «Быть может»? — прямо спросил Глеб. — Любимые духи жены. А что? — Вы женаты? — А вы правда меня преследуете? — повторил мужчина. — Я иду за овощами, — ответил Глеб и пошёл в свою сторону, окончательно решив, что он медленно, но верно глупеет. «Сейчас я признаюсь в том, в чём никому не признавался. За окном осень, какая-то свербящая погода. То льёт, то моросит. Час ночи. Темень такая, что кажется — и солнце больше никогда не взойдёт. Угомонились соседи. Потухнув окнами, потемнел дом напротив. Почти тишина, лишь порыв ветра изредка бросает в стекло пригоршни крупных капель. Тёплая лампа высвечивает на столе аккуратный круг, в котором лежат мои руки… И что же я, по-вашему, делаю? Не догадаетесь. Я пишу стихи. Да-да: я, мужчина тридцати лет, пишу стихи. Разные. Иногда вот такие: Котёнок бегом припустил к колбасе — Её уронила девчонка. И бантик от радости дрогнул в косе, И хвостик дрожал у котёнка. Конечно, мне хочется писать стихи о Вас, но я этого никогда не сделаю. Удивлены? Всё просто — хорошие стихи у меня не получаются, а осквернять Ваше имя рифмоплётством и сюсюканьем не могу. Поэтому пишу о любви — абстрактной, вообще: Ах, сколько врагов у любви… Хоть криком на помощь зови. Глупость, мещанство, наветы И пережаренные котлеты. Вдруг новый, ещё один ворог… С научным названьем — сексолог. Он даст вам интимный совет: Подходишь любимой иль нет. Ах, пылкий Ромео, вставай! В сексолога шпагу вонзай! А когда на меня наваливается то одиночество, о котором я писал, наваливается, как ночь на город, тогда пишу такие: Любят поплакать дети — легко и завидно. Женщины плачут частенько, если обидно. Изредка всхлипнут мужчины — им несолидно. Я только плачу всегда, но это не видно… И всё-таки я напишу, когда-нибудь да напишу стихи о Вас и для вас. Всё дело, в первой строке. Найду её — и стих пойдёт, но она, эта первая строка, должна быть простой и гениальной, что-то вроде «Я встретил вас…»». Глеб Семёнович Кутов должен был прийти через полчаса. Кто он теперь? Разъярённый гражданин? Обиженный человек? Или успокоившийся мужчина? Как правило, к допросам Рябинин готовился. Но предстоял не допрос — предстояла беседа. И всё-таки подготовка нужна, потому что беседа следователя отличается от допроса, видимо, только отсутствием протокола. Рябинин чуть было не встал и не пошёл за письмами к сейфу, забыв, что хранит их в столе, — не было уголовного дела, а сейф для уголовных дел и для вещественных доказательств. Упругая пачка с готовностью рассыпалась. Он вытащил листок из первого конверта и отыскал чуть заметную карандашную пометку, которые сделал почти в каждом письме. «А по вечерам мы будем пить чай…». Мир состоит из антиподов. Плюсы и минусы. Какой же антипод у чая? Кофе. Не какао же. Он взял чистую бумагу и провёл авторучкой вертикальную кривоватую линию, разделив лист надвое. Слева наверху вывел «муж». Допустим, плюс. Справа — «тот». Минус. Впрочем, он не был уверен, что правильно расставил знаки; возможно, их стоило бы поменять, да как-то не поднималась рука минусовать законного мужа. Теперь эти пустые полосы должны превратиться в столбики. Рябинин вписал первую пару: кофе-чай. Этих пар оказалось больше, чем он предполагал. И всё появлялись новые, неожиданные сочетания, которые уже добежали до середины листа. К некоторым словам вторые никак не подбирались, потому что у них не было и, видимо, не могло быть слов-антиподов. Например, цветы. Ничего, кроме колючей проволоки, Рябинину в голову не приходило. Или подарок. Наоборот будет — кража? В дверь постучали. Рябинин сгрёб письма в ящик стола… Глеб Семёнович Кутов, высокий, широкоплечий, с круглым лицом и очень круглыми карими глазами, сел на стул и поправил широкий галстук. Разъярённым он не казался. Даже слишком спокоен. Нет, не слишком — второй раз бесцельно поправил галстук, который и так лежал на груди плотно, словно металлическая пластина. — У меня есть сообщение, — сказал Кутов тоном, который Рябинину показался своеобразным: так говорили докладчики. — Какое? — Дело в том, что у меня есть веское подозрение… — Подождите, — перебил Рябинин. — А у меня есть предложение. Я хочу кое-что угадать. — Вы его поймали? — Нет. — А что же хотите угадывать? — спросил Кутов своим митинговым голосом, и Рябинину расхотелось угадывать, потому что угадывание — игра, которая требует настроения. — Например, могу угадать, что любите кофе, а не чай. — Вы — следователь Рябинин? — помолчав, усомнился Кутов, рассматривая его такими круглыми глазами, что Рябинину захотелось, чтобы они стали треугольниками; на таком циркульно-упитанном лице глаза должны быть только угловатыми. — Да, я следователь Рябинин. Кутов помолчал и ответил на угадывание: — О кофе вам могла сказать Вера. — Нет, ничего не говорила. Угадаю ещё: вы не любите мороженое. — Естественно, я — мужчина. — И не любите сладкое. — Естественно, — теперь он не досказал. — Вы мужчина, — досказал Рябинин. — Ещё угадаю: не любите цветы. — Это почему? — не обиженным, а слегка приглушённым голосом возразил Кутов. — Правда, я их не покупаю, но против цветов ничего не имею. — Не любите дарить подарки. — Тоже не угадали: по торжественным датам подарки дарю. Вера получает. Нет, голос у него был нормальный, баритончик, но каждое слово он говорил веско, словно оно имело ещё какой-то смысл, более значительный, чем принято было думать. — Не любите стихи. — Да, предпочитаю прозу. — Не любите фантазировать. Кутов улыбнулся так же многозначительно, как и говорил. — Я каждый день фантазирую. — Ну… — Фантазирую при помощи металла, бетона, камня… — И ваши фантазии называются проектами, — досказал Рябинин. — Да, я признаю только такие фантазии. — Реальные фантазии, — улыбнулся Рябинин. — Фантазии на железобетоне. — Иронизируете? — насторожился Кутов. — Фантазии — это те, которые строятся на песке. Теперь была очередь улыбнуться Кутову, — теперь он иронизировал. Изучить бы, нужно бы изучить сидящего перед ним инженера, который представлял сейчас в этом кабинете тот громадный людской поток, выходящий из институтов и носящий громкое имя — «интеллигенция», и к которому умные люди добавили слово «техническая». Но иронизировать была очередь Кутова. — На песке ничего нельзя строить. Даже фантазии. — Он помолчал, пристально взглянул на следователя и добавил: — Даже уголовные версии. — Вы не любите духи. — Рябинин пропустил мимо ушей «уголовные версий». — Ах да, про духи я уже спрашивал… — Нет, не спрашивали. — Спрашивал, спрашивал. — Нет, не спрашивали, — настойчиво повторил Кутов, упираясь в следователя угрюмым настырным взглядом. — Вы спрашивали про стихи, цветы… — Вот я и говорю, что спрашивал. Кутов замолчал, не очень понимая мысли следователя, который вроде бы не видел особой разницы между стихами, цветами и духами. — Кстати, я пользуюсь одеколоном «Волейбол», — глуповато сообщил Кутов. — Правильно, не пользоваться же вам духами «Быть может». — На что вы намекаете? — уже недобро спросил этот обиженный муж. — Абсолютно ни на что. — При чём же тут дурацкие «Быть может»?… — Почему дурацкие? Чудесные духи. Но дамские. А от вас должно пахнуть мужчиной. Господи, как хорошо вместо допроса вести простую беседу, когда не беспокоишься о правдивости и состоянии свидетеля, а говоришь, что думаешь. — Может быть, перейдём к делу? — спросил Кутов: всё-таки он обиделся. — У меня больше вопросов нет. — Да вы ни одного и не задали, — опешил Кутов. — Вы свободны. — Как же так?… — Я всё выяснил. — Базалова сказала, что вы поможете, примете меры… — Правильно. И принимаю. — Но ведь письма приходят! Всё наглее и наглее. — Скоро мы его возьмём. — Он вам известен? — Да, мы идём по его следу. Образно говоря, он чувствует наше дыхание на своём затылке. — У меня есть подозрение относительно одного лица… — Спасибо, не нужно. — Как же не нужно? — ещё раз опешил Кутов, ничего не понимая. — Вам тогда не потребуется никаких следов… — Благодарю вас, мы его возьмём и так. Кутов поднялся, поправил галстук и посмотрел в окно тусклым взглядом своих круглых глаз — он не верил Рябинину. Он прочёл не один детектив и просмотрел не один криминальный фильм. Не так допрашивают, не о том спрашивают и не так ведут себя следователи. Проверка подозрений — их хлеб. А этот отказался даже выслушать. И не должно быть на губах следователя улыбки — не улыбки, а какой-то лёгкой, почти незаметной иронии, которая, казалось, бегала по губам от одного угла рта к другому. — Знаете… эти «Быть может» меня просто преследуют, — сказал Кутов вроде бы вместо «до свидания» и вымученно улыбнулся. Где ж его менторский тон? Нет, даже в самой простой беседе следователь остаётся следователем и поэтому обязан думать о состоянии свидетеля. Это для Рябинина беседа, а для Кутова допрос. Для Рябинина беседа, а для Кутова неприятности, и неважно, кто в этих неприятностях виноват. — А знаете, — вздохнул Рябинин и сказал, не очень надеясь на понимание: — Все ваши неприятности оттого, что вас не восхищает запах духов «Быть может». «Сегодня утром меня поразила простая и жестокая мысль — у меня нет будущего. Я имею в виду не карьеру, а наши с Вами отношения: они не имеют будущего. Я похож на тот радиотелескоп, который посылает сигналы неизвестным цивилизациям в надежде получить ответ через тысячелетия — так далеки от нас те цивилизации. Но телескоп-то ждёт, потому что, в отличие от меня, дал свой обратный адрес. Письма без будущего. Моя жизнь без будущего, потому что без Вас я её не представляю. Мне теперь неизвестно, что будет со мной через год. Не знаю, что будет через неделю, да и что завтра будет, не знаю. Что буду делать вечером — не знаю. Удивительно: я не знаю ни одного дня своей будущей жизни… Нет, неправда, один день знаю — будет день моей смерти. Уж об этом дне знает каждый. Вот какая мысль поразила меня утром. А вечером пришла вторая мысль: ведь глупо жить без будущего. Меня ещё в школе учили, что будущее надо приближать. Рассердились ли Вы на меня, что сегодня вечером я приблизил будущее? В продолжение десяти минут в Вашей квартире раздалось три телефонных звонка. Три раза Вы брали трубку, и три раза никто не отвечал — я Вам не отвечал, слушая Ваш голос. В таких случаях люди обычно раздражаются. Уж в третий раз человек обязательно сказал бы что-нибудь грубое. Вы вежливо молчали, ждали, спрашивали «да-да» и только после третьего звонка сказали: «Если вы звоните из автомата, то, вероятно, он испорчен». Я так и хотел крикнуть: «Не испорчен он! Не испорчен! Жизнь у меня испорчена!». Но главное, главное — Ваш голос. Что говорит о человеке? Лицо, глаза, манеры, мысли… глупости! Голос говорит о человеке, только голос. Дайте мне послушать Ваш голос, и я скажу, кто Вы. Ведь частенько совсем неважно, чтó говорит человек, — кáк он говорит, важно. Ваш голос… Он — музыка, а музыку словами не передать. Этим голосом укачивать детей, убеждать преступников, объясняться в любви, будить по утрам или аукать в лесу. Таким голосом плакала на стене Ярославна — я знаю. Да неужели Вам никто не говорил о Вашем голосе? Теперь этот голос я слышу каждое утро и каждый вечер. Стоит мне нажать магнитофонную кнопку, как нежный голос мне говорит: «Если Вы звоните из автомата, то, вероятно, он испорчен»». Глеб стоял у окна и смотрел во двор, на мокрую песочницу, желтевшую мокрым квадратом. Её углы были занесены опавшими листьями, как снегом. Деревянный грибок-мухомор, летом до того яркий, что, видимо, просматривался даже с самолёта, теперь блестел серой осклизлой шляпкой. Под ним сидел парень с непокрытой головой, зябко ворочая плечами. Глеб ушёл из прокуратуры, ушёл после тех туманных слов Рябинина — они были последними. И теперь жалел. Нужно было остаться и сидеть в том маленьком кабинете до тех пор, пока следователь не объяснил бы, какая связь между запахом «Быть может» и тем идиотом-анонимщиком. Точнее, как выразился следователь, между неприятностями и восхищением этим запахом. Восхищение! Но почему принято восхищаться духами, рассветами, рифмованными строчками и берёзками? А почему же не восхищаются чертежами, сплавами, сооружениями?… Вот они с ребятами сейчас делают машину, которая будет проходить скальный грунт, как нож протыкает масло… И этот следователь Рябинин ведь не скажет какому-нибудь потерпевшему, что вы не знаете уникальной машины Кутова, поэтому у вас и неприятности в личной жизни… — Он дурак, — сказал Глеб. — Да-а забудь ты про него, — отозвалась за спиной Вера. — Пишет-то всё реже и реже. — Я про следователя. Вера помолчала, сосредоточенно водя утюгом. От стола шёл лёгкий запах горелой тряпки, отчего на кухне казалось ещё уютнее. — Нет, Глебушка, он не дурак. — Но и не умный. — Он мне показался каким-то сонным. Парень под грибком мучился с ногами, которые никак не умещались под детской скамейкой, а вытянуть — они Уже за грибком и мокнут под мелким дождиком. Говорят, что у современной молодёжи нет проблем: вот, пожалуйста, чересчур длинные ноги. — Ты не представляешь, какие он говорил мне глупости. Угадывал, что я люблю и что не люблю. — Угадал? — Кое-что. Например, про чай, стихи, мороженое… Нужно сходить к Базаловой и попроситься к другому следователю. Глеб допускал, что он не всё знает. Всё знать человеку не дано. Но он не допускал, что может чего-нибудь не понять, если ему объяснят. Следователь объяснять не стал, видимо, полагая, что его не поймут. Это и злило. Глеб вдруг вспомнил разговор о Вере с Ращупкиным. Игорь тогда нашёл в ней какую-то изюминку, которую не видел Глеб. Значит, он правда чего-то не понимает… Не стал объяснять про запах духов незнакомый следователь, но ведь и друг не захотел объяснять про изюминку. Почему? Глеб обернулся. Утюг — тяжёлый, чугунный, горячий — бегал под её тонкой рукой, как игрушечный. Только шипел, завихряясь парком. И Вера двигалась вдоль стола, на который у неё не хватало длины рук. Маленькие груди. Сухие ноги. Тело лёгкое и какое-то незаметное. На голове дурацкий пучок, который сейчас никто не носит. Даже он знает, что теперь в моде причёска «сессун». Теперь бы, не будь она его женой, он бы и внимания на неё не обратил. А вот: получает письма от тайного вздыхателя и, оказывается, имеет какую-то изюминку. Глеб повернулся к окну. Парень всё мёрз — теперь он поднял воротник плаща и сел к ветру спиной. Шапку надо купить! Глеб кашлянул и осторожно спросил: — Вера, ты в булочную ходила? — Да. — Ну, и что купила? — Хлеб и булку. — Какие? Утюг остановился, зашипев на одном месте утихающим шипом, потому что мокрая тряпка сохла мгновенно. — Как понять «какие»? — Ну, какого типа… или образца? — Круглый хлеб и батон за восемнадцать А что? — Просто так, — как можно равнодушнее ответил Глеб. — Хотел узнать, продаются ли булочки с изюмом… — Конечно, продаются. А ты разве любишь? Она передвинула утюг, который сразу отозвался шипящим звуком. — Кто ж не любит… Интересно, из чего этот изюм делают? Вера принялась гладить: в конце концов, человек отдыхал, смотрел во двор и бездумно говорил то, что приходило ему в голову. — Из особого сорта винограда. Завтра куплю этих булочек. — Купи. Приятно, когда в батоне попадается изюминка. — Глеб помолчал и внушительно добавил: — А ещё есть понятие — «изюминка в человеке». — Есть. — Как ты это представляешь? Вера опять перестала гладить и, видимо, повернулась к нему — он это слышал по голосу. — Изюминкой в человеке я называю ту прелесть, которая есть только в нём и больше ни в ком. — А что такое прелесть? — спросил Глеб как можно насмешливее, чтобы Вера не подумала, что он не знает определения этой самой прелести. — Прелесть — это… Вера замолкла, он ждал, так и не повернувшись. Она вдруг начала гладить. Возможно, не ответила потому, что задымил утюг? Или он спрашивал про очевидное, которое знает любой школьник?… — Так что же такое прелесть? — упрямо повторил он. — Не знаю, Глеб… Мне не определить. Удивительное дело! Как часто люди страдали, мучились, ссорились, переживали разные неудобства и стрессы только потому, что пользовались разным понятийным аппаратом. Сколько в мире всякой чепухи из-за неточности, отсутствия ясности и определённости… Сколько в мире бед потому, что люди ещё не умеют весь этот мир переложить на чёткий язык формул… А сколько горя только оттого, что эти ажурно-математические формулы ещё не превратились в металл, топливо, одежду, пищу… Вот и прелесть с её изюминкой. Или изюминка её прелестью, которым, оказывается, нет и определения. А когда появляются люди, поднявшиеся на следующую ступень цивилизации, и предлагают обществу точную шкалу отсчёта — определённую, логичную и разумную, им, видите ли, иронично намекают, что есть иная система ценностей, не доступная логике и математике. Например, запах духов «Быть может». Например, изюминка и прелесть… Но когда говоришь этим ироничным людям: хорошо, дайте свою систему измерений, то они только мекают и бекают. Вы не понимаете, а мы не знаем. Удивительное дело! Жаль, нет времени, а то бы он сделал им прибор, который точно бы измерил все параметры запаха «Быть может». И эту изюминку можно измерить, если только она где-нибудь есть, кроме батонов. Парень встал из-под грибка и начал описывать круги. Он ждал. Вполне возможно, что это тот самый влюблённый тип, который караулит Веру, чтобы в очередном письме насюсюкать что-нибудь типа: «Сначала из парадной потянуло Вашими духами, а затем потянулись и Вы». Глеб боролся со своей подозрительностью, поэтому смотрел на парня спокойно. Но уж очень тот энергично ждал. Глеб взял ведро с мусором, по дороге схватил в передней плащ и выскользнул за дверь. Вера осталась в кухне и плаща не видела. Ведро подождёт у мусоропровода… Парень не так уж и замёрз, и похаживал, видимо, от нетерпения. Он остановился, правильно решив, что человек, вышедший из дома в наброшенном на рубашку плаще, идёт к нему. — Скажите, пожалуйста, который час? — вежливо спросил Глеб. — Без пятнадцати шесть, — ответил парень, немного удивившись, что у человека в доме нет часов, телефона, радио, телевизора и соседей — ни одного источника времени. — Так вот, вы стоите тут уже битый час, — сообщил Глеб. — Ну и что? — Простудитесь. — Вам-то какое дело? — грубо ответил парень и уже было потопал дальше вокруг грибка, но вдруг, словно о чём-то догадавшись, замер и негромко спросил: — Вы… её брат? — Почему это брат? — Какой-нибудь… родственник? — Я её муж. Парень опустился на скамейку, и теперь его ноги уместились под ней, как пропали. Он молчал, не зная, что сказать, а может, знал, да не мог. — Вы — муж… Марины? Глеб поёжился от ветра, пнул сухие листья и положил руку на его плечо: — Прости, старик, я ошибся. Не знаю я твою Марину, прости. И он пошёл к дому — ещё одного подозрительного проверил. «Будущее надо приближать. Мне уже мало Вашего магнитофонного голоса. Я решился. Да-да, решился, и никакой голос рассудка меня не остановит. Летний сад. Хорошо знаете Летний сад? Теперь в нём тихо, гуляют только пенсионеры, да ветер носит листья по аллеям. Таким он мне нравится больше, чем летом — с жарой, пылью и толпами туристов… Летний сад. Третья аллея. В конце её стоит мраморная Венера с отбитым носом. Рядом есть белая скамья, сейчас она уже серая, обшарпанная и мокрая. В пятницу, в семь вечера, буду сидеть на ней. Придёте? Если на скамье окажутся и другие люди, то Вы меня узнаете по… Да узнаете, сразу узнаете. По взгляду, по волнению, по отрешённости… Как узнают всех влюблённых? Так придёте? Если не придёте, то буду слать Вам письма, как и слал. И опять буду молить о свидании. Но мне почему-то кажется, что Вы придёте. Может быть, потому, что меня не ищут, не допрашивают, не задерживают… Значит, Вы не рассказали мужу и не сообщили в милицию. Придёте? У меня с собой не будет ни цветов, ни книги, ни зонтика (терпеть не могу мужчин с зонтиками). У меня не будет даже шапки — я хожу без неё до морозов. И газеты в руке не будет. Так придёте? А если не придёте, то я приду к Вам на квартиру. Узнаю по телефону, что мужа нет, и приду. Вы откроете дверь, я стою на лестничной площадке и жду Вашего приговора. И что Вы сделаете? У Вас же нет выхода. Позовёте милицию? Но за любовь не сажают. Так придёте?» Неделя выдалась хлопотливая. Правда, та неделя тоже выдалась. И месяц был напряжённый. Да и год получался такой, что дня свободного не вспомнить. Рябинин гмыкнул: кажется, и жизнь выходила хлопотливой, напряжённой, без свободных дней. Впрочем, выпал же свободный час посреди рабочего дня, в который он сидит сложа руки, и этот час свободен только потому, что от запланированных дел разбегаются глаза. Свободен от вызванных, от людей. Теперь можно звонить в учреждения, писать документы, посылать повестки, выносить постановления, подшивать бумаги… Или протереть очки, которые запылились от шелестящих на столе листков. Или думать, коли выпала такая возможность. Видимо, каждая работа имеет свои парадоксы. Рябинин делил следствие на две относительные части: сбор информации и её переработка. Сбор доказательств и их осмысливание. Парадокс заключается в том, что на вторую часть — осмысливание, самую главную, ради которой и существовала первая, не оставалось времени. Всё уходило на сбор информации. И если бы не свойство мозга размышлять во время допросов, за обедом, в автобусе, в разговоре с женой и даже во сне, следствие было бы невозможно. Теперь выпал свободный час, в который можно спокойно поразмышлять. О чём? Рябинин смотрел на груды бумаг, выбирая то, что требовало срочного обдумывания. Нужно бы подумать вот об этом сложном хищении пряжи, когда воровали, а недостачи не было. Нужно поразмышлять о трупе гражданина Ресторацкого, который, по иронии судьбы, был обнаружен как раз в ресторане, и экспертиза никак не могла определить причину смерти. Неплохо бы поразмыслить о пожаре, который возник вроде бы сам, из ничего, и Рябинину не нравилось ёмкое слово «самовозгорание», употреблённое в акте пожарно-технической экспертизы. Стоило бы подумать и о семье, страдающей от анонимных писем. Оказывается, он уже размышляет о том, о чём бы ему поразмышлять… В дверь постучали. Нет, пожалуй, в дверь забарабанили. — Войдите! Будь лицо красным, Рябинин эти мелкие капли на лбу и щеках не заметил бы — человек вспотел. Но лицо оставалось бледным. Разве на улице моросит дождь? Да нет, вот и шляпа сухая, которую он так и не снял. И не поздоровался, торопливо шурша рукой в кармане. — Вот, читайте! Кутов бросил на стол письмо, видимо, очередное. — Да вы садитесь! — Некогда мне сидеть! Это вы можете спокойно тут рассиживаться… Рябинин пробежал письмо: вздыхатель просил свидания. И верно — обнаглел. — Ну, теперь что скажете? — Кутов стремительно расстегнул плащ, словно тот стягивал его смирительной рубашкой. — Ждать, когда придёт в квартиру? Купить охотничье ружьё? Или нанять жене телохранителя? — Прежде всего успокоиться. — Не понимаю вас! — окончательно взорвался Кутов. — Не хотите помочь, так и скажите! Пойду в милицию — там ребята деловые. Они не философствуют, а преступников ловят… Вот и Кутов против философствования. Придётся ловить преступника. Рябинин снисходительно улыбнулся, стараясь это сделать пооткровеннее. — Чему вы смеётесь? — опешил Кутов. — Вашей наивности. Неужели полагаете, что я не знаю про это письмо? — Знаете? А откуда? — опять удивился Кутов. — Особые методы, — сурово отрезал Рябинин. — И что? — Засада! — Сделаете ему засаду? — Не сделаем, а засада уже сидит. Два парня из уголовного розыска. Сами понимаете: по девяносто килограммов, знают самбо, пистолеты под мышкой… Кутов опустился на стул, вытащил платок и стёр с лица мокрые блёстки. От платка ли — сильно нажимал — или беспокойство уже отпустило его, но щёки чуть порозовели. — Вере нужно пойти на эту скамейку? Чтобы он подошёл… — Нет. — Как же вы его узнаете? — Особые методы, — опять отчеканил Рябинин. — Видимо, по почерку… — Ну конечно. Мы заложили письма в ЭВМ и получили его портрет. Кстати, ваша жена на работе? — Какая уж тут работа. В коридоре сидит… — Хорошо. Пусть зайдёт ко мне, а вы, пожалуйста, побудьте там. Кутов нехотя поднялся и пошёл в коридор, недоумевая, какие могут быть секреты у следователя от мужа или жены. Муж и жена. Семья. Рябинин всегда пристально изучал семьи, с которыми его сводили уголовные дела. И не только потому, что сам имел семью. Он не понимал писателей, которые классической темой считали то состояние человека, когда он влюбляется. Первые шаги любви. Но ведь истинная любовь начиналась после этих первых шагов, после свадьбы, после медового месяца, после первого года жизни или двух лет, или трёх… Красиво влюбиться мог каждый, иметь красивую семью — нет. Рябинин был глубоко убеждён, что раскрывался-то человек полностью только в семье. Работа давала возможность замкнуться, уйти в труд и творчество. В семье не уйдёшь. В семье не уйти от самых главных человеческих состояний — от доброты, от любви, от заботы о себе подобном. И ещё были человеческие состояния, которые, видимо, могли жить только в семье — интимность, нежность, ласка… Семья требовала величия души. А сколько в недрах семьи, когда не было этого величия, разыгрывалось драм, похожих на извержение вулканов, — тогда до прокуратуры добегали их громадные волны-цунами… Рябинин присматривался к семье. И уж твёрдо знал, что запретил бы вступать в брак эгоистам: они создавали не семьи — они образовывали молчаливые общежития. — Здравствуйте… Она робко помялась у двери. — Здравствуйте-здравствуйте. Присядьте, пожалуйста. — Рябинин ладонью разгладил последнее письмо, чтобы она его видела. — Вот сижу и размышляю о семье… — О-о нашей? — певуче окнула она. — Нет, вообще. Хочу придумать определение. Например, такое: семья — это союз двух людей для приобретения материальных благ. — Глупость, — сердито откликнулась она. — А по-вашему как? — Семья — это союз двух людей, заключённый для любви. — Из-за любви, — уточнил Рябинин. — Нет-нет, именно для любви. На миг она повернула голову, поправляя воротник кофты, и Рябинину захотелось глянуть ей за спину и посмотреть, чем скреплены её волосы; ему показалось, что чёрной резиночкой, какими в овощных магазинах стягивали полиэтиленовые мешочки с кислой капустой. — А я знаю ещё одно определение, — сообщил Рябинин. — Семья — это любовь двух совместимых людей. Слово «совместимых» он выделил, чуть повысив голос. — Разве могут полюбить друг друга несовместимые? — тихо спросила она, теряя какую-то убеждённость, которая только что была. — Могут. Отсюда и все семейные трагедии… — Что же таким делать? Откуда он знает. Но люди полагали, что следователь знать обязан. Уж если ты взялся разбираться в человеческих судьбах, то изволь о человеке знать всё. Иначе не берись. Но всего Рябинин не знал. — Не знаю. — Он помолчал и неуверенно добавил: — Возможно, искать совмещения… Она смотрела в окно — обычное место, куда смотрели вызванные, когда их мысли убегали из этого кабинетика. Рябинин не мешал, поглаживая письмо и бросая взгляды на её лицо. Теперь, когда на него падал широкий свет и не ложилась опасливая мысль, как бы не проговориться следователю, оно показалось ему даже красивым. Возможно, и грусть красит женщину. — Ничто не проходит даром, — заметил Рябинин. Она перевела взгляд на него, ожидая продолжения — значит, не поняла. — Возможно, эти письма и помогут, — добавил он. Теперь поняла. Из-за ушей на щёки ринулась краска, заливая смугловатую кожу, дошла до глаз, которые тоже отозвались на неё мокрым блеском. — На анонимщика мы устроили засаду, — улыбнулся Рябинин. — Думаете, он придёт? — улыбнулась и она. — Должен прийти. — И тогда арестуете? — Попробуем. — Но он молодой, может убежать… — Наверняка может, — согласился Рябинин. — И что тогда? — Он на вас обидится. — И пришлёт мне последнее письмо… Рябинин кивнул. Она встала и легко, как перелетела, оказалась у двери, безвольно вжавшись в неё узкой спиной. Она стояла, чего-то выжидая. Рябинин не понял, какая сила подняла его — не думал вставать и не собирался. Он подошёл к ней почти вплотную, сразу ощутив запах, филармонический. «Быть может»… Так же не собираясь, он поднял руку и тихонько погладил её по плечу. Внизу горячие пальцы ответно коснулись его левой руки. И она тут же пропала из кабинета, так быстро, словно дверь и не открывалась… «Не ожидал. Впрочем, почему не ожидал? Разве я Вас настолько знаю? И всё-таки не ожидал. На меня устроили засаду и ловили, как дикого зверя. Я прыгал через кусты и скамейки. Убежал совершенно случайно, юркнув в толпу. Что ж! Есть старая и банальная истина: насильно мил не будешь! Видимо, я захотел быть милым насильно… Я давно бы мог жениться. Но для чего? Чтобы образовать союз двух людей для приобретения материальных благ? Мне хотелось другого союза — союза двух людей, заключённого для любви. Я знаю, почему Вы меня отвергли: у вас третий союз, самый сильный — любовь двух совместимых людей. Совместимых! А любовь бывает счастливой тогда, когда влюблённые совместимы. Прощайте! Дай бог Вам любви. Дай бог Вам совместимости! И упаси Вас бог от такой одинокой любви, как моя. Ещё раз прощайте! Постараюсь Вас забыть. Может быть, получится. Быть может…»